Калининградка Марина Николаевна Урыкова родилась в июле 1946-го в военном госпитале Тильзита — всего за два месяца до того, как город стал Советском. Заслуженный учитель России рассказала «Клопс» о своём детстве.
Её воспоминания — это история области без фильтров и глянца. Детство в тени руин, которые могли в любой миг стать братской могилой, жизнь, измеряемая пайкой хлеба, и милосердие в одной прикуренной для фронтовика папиросе.
Мама
«Отца направили в Восточную Пруссию из Казани, где он работал инженером на авиазаводе. Там он, уже разведённый со своей первой женой, встретил кудрявую девчонку-детдомовку, которая работала на тяжёлом и опасном производстве в гальваническом цехе. Эта девчонка и стала моей мамой.
Она много рассказывала мне о жизни в детдоме. Я хорошо помню один из таких рассказов. На обед давали тарелку горячего супа и пайку хлеба. Чтобы хлеб не украли, пока ешь суп, его приходилось намертво зажимать между колен. Но даже это не всегда помогало. Кто-то из детей специально залезал под стол, выхватывал добычу и мгновенно уползал. Пока ограбленный ребёнок в шоке заглядывал под скамью, у него со стола тут же уводили и тарелку с супом».
Виллы, лесные немцы и суп из ночной вазы
Родители Марины ехали в Восточную Пруссию через Москву. В столице семьи таких же переселенцев принаряжали.
«Это было важным политическим мероприятием. Местные жители, немцы, должны были видеть, что приехали не какие-то там оборванцы. Инженеры и техники для начала должны были проинспектировать заводы и фабрики Восточной Пруссии и сделать заключение, что нужно вывезти в СССР, а что — нет.
Потом моего отца назначили временно исполняющим обязанности директора целлюлозо-бумажного комбината в Тильзите. Для проживания ему дали виллу. На фасаде дома висела металлическая табличка с надписью на немецком «Вилла Цимерман».
В Тильзите и округе в то время было много немцев, многие прятались в лесах.
Оголодав, они выходили — истощённые, грязные, оборванные, испуганные. Были случаи, когда наши ребята на них нападали. Мстили. Комендатура с этим работала, даже под расстрел кого-то подвели.
Немцы брались за любую работу. У меня няньками были две девушки-немки. Я, к сожалению, не помню уже их имён. Они стояли на учёте в комендатуре, им выправили документы, они получали питание, как и прибывшие советские специалисты.
На главную площадь Тильзита приезжали две автомашины с полевыми кухнями, одна — для советских, вторая — для немцев.
Немцев кормили тем же, что и наших, но кухонь специально было две, чтобы советские граждане не стояли в одной очереди с немцами. К тому же среди советских были случаи недовольства: вот ещё немцы жрать пришли!
Был и смешной случай. Один техник пришёл получать суп с трофейной посудиной — большим горшком с одной ручкой. Он хотел, чтобы ему побольше налили. А мой папа ему говорит: «Ты с какой посудой пришёл?! Это же сральник немецкий!»
В домах можно было брать всё. Немцы бежали, бросив дома. У нас вся мебель и посуда была немецкая. До сих пор кресло оттуда сохранилось. А ещё у многих переселенцев были коровы. Тоже немецкие. Они из леса выходили. У коров было раздуто вымя, их никто не доил. Они подходили к когда-то своим домам, стояли и мычали. У нас было две таких коровы».
«Но у меня не было биты…»
«В соседнем дворе две девочки играли в скалки — что-то вроде классиков. Я хотела играть с ними. Но у меня не было биты — жестяной банки из-под сапожного крема, набитой песком. «Вот придёшь с битой, — сказала мне одна из них, — вот тогда и будешь с нами играть». Я обиделась и отошла.
Они сели на скамейку перед руинами дома. И в этот момент руины обвалились.
Прибежали взрослые, в том числе и моя мама. Она кричала и руками разбирала кирпичи. Она думала, что я тоже там, под завалом. Я подошла сзади, дёрнула маму за платье и сказала: «Мама...» Потом женщины, которые там были, рассказали, что они маму от меня отрывали. У мамы была истерика. Я помню, как она орала и била меня по щекам. Такая у неё была реакция — она очень испугалась.
Одна девочка погибла под этими обрушившимися руинами, вторая стала на всю жизнь инвалидом…»
«Сталин умер, а ты танцуешь?!»
В школу я пошла в 1953 году. Это год смерти Сталина. Я помню чёрные рупоры радио на уличных столбах, из них — траурная музыка. Я в тот день получила хорошую оценку в школе и пришла домой в очень хорошем настроении. Я хотела этой оценкой похвалиться и затанцевала. А мама меня — по щекам: «Сталин умер, а ты, сволочь такая, танцуешь?!»
Плакали все. Моя мама рыдала. Мама писала стихи. В тот день она написала: «Я Сталина не видела, но я его люблю…»
«Дочка, прикури меня!»
«Когда я училась в третьем-четвёртом классе, мы часто ходили навещать инвалидов войны. Их было очень много. Для меня очень страшное воспоминание: человек без рук и ног, на деревянной доске с шариками. Женщины везли по улицам своих мужей.
Я помню случай: видимо, жена такого ветерана пошла в магазин, оставила его перед входом. Я проходила мимо, и он мне говорит: «Дочка, прикури меня!» Я глаза вытаращила, не понимаю. У него в кармане лежали папиросы. Он кивает на карман и говорит: «В рот мне воткни, спички возьми». Я спичку ему подношу, а он ругается: «Да не в нос!» Кто-то из прохожих мужчин подошёл, помог…
Женщины, которые возили своих мужчин на этих тележках, — это очень страшно. Помню, везут одного такого, а он пьяный. Кричит: «Мне выпить надо! Я воевал!»
А ещё была очень красивая женщина без ног — тоже во время войны потеряла.
Ей дали квартиру на первом этаже. Она высовывалась в окно и кричала прохожим: «Эй, братцы, подойдите! Бабе налейте безногой!»
Очень много инвалидов было. Мы, пионеры, помогали им и писали им письма: «Дорогой дед Иван, бабка Таня! Вот мы уже приехали в Калининградскую область. Нам дали избу и корову…» В конце такого письма надо было обязательно передать привет всем близким. Это был очень длинный список, наверное, половина деревни. Или вся деревня».
Письма на родину
«Как-то папа послал меня на почту купить конверты. Это был 1956 год. На почте ко мне подошла женщина и спросила, грамотная ли я. Она сама была неграмотная, ей надо было написать письмо. Я согласилась помочь. Как она сказала, она хотела «зазвать своих»: «Они ехать сюда бояться, а нас приняли хорошо. И избу дали, и поросёнка, и корову, и земли дали…»
Когда я закончила это письмо, женщина дала мне творог, в тряпицу завёрнутый, и какую-то копейку.
От денег я отказалась, а творог взяла. Потом женщина спросила, когда я прихожу на почту. Она приезжала в Советск по воскресеньям сметану и молоко продавать. В их посёлке, как она сказала, все были неграмотные, и если бы я в следующее воскресенье пришла на почту….
Я пришла. Возле почты меня ждала толпа народа. Они ждали, пока я писала письма всем. Я пришла домой с куском сала, с творогом и с какими-то деньгами. Меня проводили до дома, помогли донести мешок картошки. Потом они просто стали приходить к нам домой».
Половина поросёнка
«Я училась в шестом классе, когда к нам пришёл знакомый отца. Он рассказал, что на той стороне, в Литве, в деревне Берштонешке на самом берегу Немана, минут двадцать от моста Королевы Луизы, детей не берут в школу, потому что по-литовски они все говорили, а вот по-русски — нет. Знакомый попросил меня поднатаскать. Он приезжал за мной на лошади и отвозил в эту литовскую деревню.
Вначале у меня было пять учеников, потом восемь. Они там полурусские, полулитовцы. Я так ездила года два. Мне то яичек принесут, то ещё чего. Яйца я очень боялась разбить. Тогда родители моих учеников стали приносить мне варёные. Моих учеников приняли в школу в Пагегяе в первый, а кого-то даже во второй класс. После чего мне от всей деревни в благодарность передали половину копчёного поросёнка».
Кусок чёрного хлеба
«Перед школой меня отправили жить в Ленинград к тёткам-блокадницам. Однажды во время еды у меня упал кусок хлеба. Тётка сказала: «Подними!» Я подняла. «Ешь!» — сказала тётка. Я отказалась, сказала, что он грязный. Одна из тёток дала мне пощёчину, а потом обе зарыдали. Я до сих пор помню, как сильно они плакали.
Каждый раз, когда я это вспоминаю, две мои тётки-блокадницы стоят у меня перед глазами. Как и этот кусок чёрного хлеба, который они меня заставили съесть.
После окончания техникума в Советске я поступила в институт общественного питания в Ленинграде, жила у этих тёток. Они мне рассказывали, как пережили блокаду. И даже показывали фотографию, как они свою умершую маму на санках на Обуховское кладбище отвезли».
Калининградцы продвигают идею установить памятник первым переселенцам, готовы объявить сбор средств и найти скульптора. В Советске 10 лет назад поставили бронзовый памятник переселенцам. Скульптурная группа на привокзальной площади бывшего Тильзита изображает отца, мать и ребёнка, которые сошли с поезда.
.svg){kind=small}