37-летний Сергей, господин Rachmaninoff, появился в городе, когда воздух уже стал прохладным и кое-где открылись первые ёлочные базары. Он любил это время, да и Германия пользовалась его расположением — только недавно композитор провёл в Дрездене три зимы подряд, сбежав от друзей и визитов. Писать он мог только в уединении; пианисту с такой славой уединение само в руки не давалось.
Руки — вот с чего начинался каждый его концерт. Перед выходом на сцену Рахманинов первым делом согревал их, возвращая пальцам чувствительность. Так делали многие. Но в отличие от многих он один стал возить с собой муфту, в которой пряталась электрическая грелка: свободная розетка, 10 минут — и ты в порядке.
Грелка была не единственным, за чем следил человек, который занимался по несколько часов в день, даже достигнув мировой известности. Он избегал сквозняков, пил много горячего кофе, был внимателен к акустике и нетерпим к нахальству. Концерту мешают папарацци — Рахманинов-пианист встаёт и уходит. Оркестранты держат книжки на пюпитрах — вот ты и получил предупреждение от Рахманинова-дирижёра. Чего хотел Рахманинов-композитор? Покоя и личного времени. Сергей Васильевич искренне признавался: «Во мне только 15% человека, остальное принадлежит музыке». Эта пропорция сводила с ума. Она же собирала полные залы.
Зал фондовой биржи ждал Рахманинова в пятницу, 11 ноября 1910 года. Акустика могла ему понравиться — биржа гордилась своим кессонированным потолком. Билеты были не то чтобы дорогими. До четырёх марок с копейками стоило комфортное место, и всего одну марку десять пфеннигов нужно было достать, если вы зачем-то решили слушать стоя. К пианисту, от одного упоминания которого Москва стояла на ушах, которого два раза в месяц принимал Карнеги-холл, Кёнигсберг относился подозрительно спокойно. Пока с ним не встретился.
Обстоятельством для встречи был выбран Второй концерт, дирижировать которым вызвался Макс Броде, что в город Рахманинова и пригласил: после отъезда Штегемана Броде сам занимался организацией кёнигсбергских симфонических концертов в бирже и общался с музыкантами. Рукам Рахманинова предложили рояль Bechstein, поклонниками которого были Скрябин, Вагнер и Лист. Публика представление о Втором концерте уже имела — в городе его играл американец Осип Габрилович, — но, только услышав его от автора, поняла, чего была лишена прежде.
Слава о виртуозе из России, конечно, появлялась в новом зале ещё до него самого. Сам же Рахманинов не считал технику единственно важной формой совершенства. Тот, кто ограничивался чистотой исполнения, заслуживал у Сергея Васильевича сравнение разве что с пианолой. Искра была важнее. Музыканту, был убежден Рахманинов, следовало любым способом попасть в состояние, в котором сочинял композитор, и пережить его радость. Тогда в нотах и пробуждалась первозданная сила. В то время Сергей Васильевич играл почти исключительно свои сочинения. Композитор — с фантастическим мастерством оркестровки, ритмики, гармонии — никогда не выходил из дуэта с пианистом, способным развернуть это во всех измерениях, на всех уровнях. Оба были готовы переживать написанное заново, и привычная сдержанность Рахманинова, садившегося за рояль, всегда оборачивалась полнотой чувства, которую не пытались сдержать его руки.
Конечно, Рахманинова не раз вызвали на бис. Конечно, вместе с поздними прелюдиями просили До диез минор, которую композитор уже недолюбливал — настолько популярной она была. Кёнигсберг потеплел к пианисту не просто быстро, а стремительно: публике, чтобы согреться, потребовалось не больше времени, чем его рукам.
Те же уже на будущий день занимались вещами приземлёнными — брали билеты во Франкфурт, например, чтобы показать новому городу новый, Третий концерт. Зима была всё ближе, композитор с пианистом относились друг к другу с не меньшей теплотой, и дуэт сосредоточенно продолжал мировое турне.
Что послушать
Сергей Рахманинов. Второй концерт для фортепиано с оркестром в исполнении автора (6+)
Автор: Яна Лутченко, пресс-секретарь «Острова Канта»
Фото предоставлены островом Канта.