Стоит ли говорить, что с того времени, когда пьесы Шекспира впервые взошли на сцены театров, в этом мире многое изменилось, и не раз. Изменения коснулись человека, а человек коснулся театра. Как сегодня ставить Шекспира? Длительное время этот вопрос задавал себе Евгений Марчелли, находясь в поиске формы «Двенадцатой ночи». Зная нрав режиссера, нетрудно догадаться, что он опасался сделать то, что миллион и один раз было сделано до него. Эти опасения пролились на зрителя непредсказуемостью – единственное в чем остался предсказуем Марчелли.
Актеры появляются не на сцене, они вбегают в зал. Это две хрупкие экстравагантные девушки, отличающиеся друг от друга только цветом волос. Они бегают меж рядов, игриво хихикают, усаживают на места еще не успевших расположиться зрителей. Поднимаются на сцену, удаляются, чтобы потом неясной метафорой не раз возникнуть вновь. С первых секунд режиссер сделал зрителя участником постановки. То и дело актеры ныряли в расположившийся в оркестровой яме бассейн, изображавший море, брызгами окатывая первые ряды — чеховский «закон ружья», которое обязательно должно выстрелить во втором акте, беспокоил, и не напрасно. В итоге актеры все-таки увлекли в этот бассейн сидевшую в первом ряду зрительницу (или актрису, игравшую зрительницу). Прогуливались по залу и танцевавшие не балет балерины, а Виталий Кищенко в роли герцога Орсино избрал точку в его центре, чтобы произнести один из ключевых монологов своего персонажа. На экран за сценой параллельно проецировалось любительское видео, показывающее актеров в нерабочей обстановке, но апогеем всего стало второе действие, когда выключился свет, сцена опустела, а актеры возникли на экране. Но уже в повседневной одежде, расположившиеся на диванах, под чай и бутерброды с вареной колбасой читавшие одну из важнейших сцен постановки. Это не способствовало лучшей «усвояемости» материала.
До абсурда было доведено все — пестрых цветов нелепые наряды; монологи, местами модифицированные и приправленные «нешекспировскими» оборотами; игра, порой больше походившая на кривлянье. Отдельные сцены выглядели как оконченные художественные зарисовки. Актеры пели песни, прямо со сцены играл ансамбль в джазово-блюзовой манере, напоминавшей Тома Уэйтса и «АукцЫон».
Уильям Шекспир писал давно. Динозавры тогда уже вымерли, а мобильный телефон еще не изобрели. Душа же человека осталась на месте. И природа свойственных ей волнений, как никем глубоко исследованная писателем, не изменилась. И вряд ли изменится, если в будущем, конечно, не будет заменена каким-нибудь программирующим эмоции нанотехнологическим имплантантом. Марчелли разглядел душу этой пьесы и концентрированно преподнес зрителю. Герой женится от безысходности, героиня выходит замуж по неосмотрительности. «Носители любви» живут, но любовь умирает. Несмотря даже на то, что порой зал задыхался от хохота, спектакль сложно назвать комедийным в том понимании, в котором мы привыкли судить о комедии.
Даже после двух просмотров мне непросто выразить общее ощущение. Это верное подтверждение того, что Марчелли не производит театральной продукции, усваивающейся легко и с первого раза. Он испытывает зрителя и меняет его.