Альтист с мировым именем, дошкольником он дал первый концерт с симфоническим оркестром, первоклассником тайком переводил стрелки будильника, чтобы спастись от гамм, а подростком любил рок. Андрей Гридчук сегодня играет в лучших залах Европы, став одним из тех, кто вслед за Юрием Башметом доказал: альт — не второстепенный инструмент, а чудо, способное петь почти живым человеческим голосом. Историю упорства, таланта и случайного, но решающего выбора музыкант рассказал «Клопс».
— Андрей, вы начали играть на скрипке в четыре года, а в шесть уже выступили с оркестром. В таком возрасте дети редко сами принимают решения. Это был ваш выбор или всё-таки родители?
— Только благодаря маме! Она была инженером-конструктором на авиазаводе в Иркутске, но когда-то сама очень хотела быть музыкантом. Может быть, ей было немного досадно, что не получилось... Но она чудесно пела. Я даже помню какие-то песни, которые она мне пела, укладывая спать. Не только колыбельные, и арии из опер всевозможных, и романсы... А я, естественно, ничего о музыке не знал и не разбирался, но мне нравилось.
По всей видимости, захотела, чтобы сын стал музыкантом. И в четыре года она меня отвела к очень хорошему педагогу — до сих пор помню его имя, Лев Ашотович Касабов. Он закончил Московскую консерваторию, после распределения попал в Иркутск, работал там концертмейстером оркестра и преподавал. Дважды в неделю меня к нему возили на занятия. Вот таким образом это всё и началось.
— Выходит, вы в каком-то смысле тот печальный маленький мальчик, которому хочется побегать с друзьями, поиграть, а он вынужден играть на скрипке бесконечные гаммы?..
— Не-а, я этому образу как раз не отвечаю! Мне часами играть гаммы совсем не хотелось. Родители уходили на работу в восемь и приходили в шесть, так что не было возможности у них сидеть и наблюдать за мной. Пока садик, мама ещё контролировала.
А летом перед школой они посчитали, что шестилетний ребёнок не догадается, что можно сделать. Заводили будильник на два часа дня и говорили, что с восьми до двух я должен заниматься.
Потом проверяли: если в два часа кнопка не была нажата на будильнике, если он полностью весь завод вызвонил — значит, меня дома не было, то есть я не занимался.
Но я был умным ребёнком, я уходил гулять с утра. А за 15 минут до их прихода возвращался, заводил заново будильник, переводил обратно на два часа стрелку и нажимал кнопку. Вот так!
— Как же вам при таком режиме занятий удалось всё-таки добиться успеха? Вы были не только умным, но и очень-очень одарённым ребёнком?
— Ну, по всей видимости, да, поскольку в шесть лет у меня уже был первый концерт с оркестром в филармонии. Я как солист выступил, играл концерт Вивальди. Это, конечно, детское произведение, но... По рассказам матери, оркестранты профессионального Иркутского симфонического оркестра с большим удивлением и воодушевлением мне аккомпанировали.
— В семь лет вас забирают из Иркутска в Москву, в Центральную музыкальную школу. Что вы чувствовали — страх, восторг, тоску по дому? Вас отпустили одного или всей семье пришлось сняться с места?
— Сначала было непонятно, возьмут меня или нет, но нужно было показать профессору в Москве. Когда стало ясно, что меня приняли в ЦМШ, пришлось решать. Мама смогла перевестись в московский филиал завода, поэтому у неё получилось спокойно переехать. А отца не отпустили. И он перевёлся в отдел, который посылал в командировки — практически все они были через Москву — чтобы хотя бы какое-то время, раз в пару месяцев с семьей видеться.
— Это было очень непросто для вашей семьи, жить на два города?
— Условия, конечно, были тяжёлые. Нам с мамой (отец через четыре года разбился в авиакатастрофе) дали комнату в коммунальной квартире, и лет пятнадцать, наверное, мы жили в одной комнатке вместе.
— Соседи по коммуналке были в восторге, что у них за стенкой мальчик скрипач?
— Конечно! (смеётся) Отношения были ужасные. Чуть ли не до драк. Просто не дружная была квартира, в социальном плане слишком разные были.
— Тогда давайте лучше про тех, кто был на вас похож! Ваши педагоги — настоящее созвездие имён. Каково это, быть учеником таких людей? Кого из них вы считаете для себя учителем с большой буквы?
— Самое большое влияние на меня оказал, конечно, Юрий Абрамович Башмет. Но он был уже последним моим педагогом. А до того мне безумно повезло, потому что, когда мама меня привезла в Москву, меня прослушивал Юрий Исаевич Янкелевич, профессор Московской консерватории. Это гений скрипичный!
Слушали меня он и ректор Московской консерватории Александр Свешников. Кстати, после того, как они проверили мой слух и мою игру, меня попросили спеть.
И я запел песню Высоцкого из кинофильма «Вертикаль». Так с хрипотцой, что их очень сильно позабавило.
И мама мне потом рассказала, что Свешников её просил, мол отдайте мне его, выйдет ещё из него скрипач или нет, кто знает. А то, что я из него сделаю певца, я вам гарантирую!
— Не жалеете, что мама не согласилась? Может быть, у вас там внутри грустит второй Высоцкий...
— Нет, не жалею! Юрий Исаевич — это действительно монстр советской скрипичной школы. Его учениками были Владимир Спиваков, Виктор Третьяков. Практически все его ученики —победители международных конкурсов. Очень-очень многие. Да даже все без исключения.
— То есть у вас шансов не было не стать знаменитым?
— Шансов не было никаких! (смеётся) Правда, надо немножко уточнить, у Янкелевича не было в ЦМШ маленьких учеников, он был профессором консерватории, работал со студентами. Но меня каждый месяц приводили к нему в консерваторию на прослушивание, все четыре года. Так что да, я могу считать себя его учеником.
К несчастью, Юрий Исаевич тоже практически в один год с моим отцом скончался... Но моим преподавателем была его ассистентка, Зинаида Григорьевна Гилельс. Она мне тоже очень много дала.
— ЦМШ — это как обычная музыкальная школа, где учатся параллельно с обычной общеобразовательной, или там преподают и искусство, и остальные предметы?
— Центральная музыкальная школа — это абсолютно уникальный проект. Нет аналога в мире! Да, это школа, которая совмещает и общеобразовательную и музыкальную программу. Она настолько глубокая, настолько основательная!
Пытались многие повторить этот опыт, и в Америке, и в Австрии, и в Германии — не получается. Такое есть только в ЦМШ и, кстати, в Калининграде тоже сейчас есть филиал, Балтийский АИИ. Просто что-то невероятное. Думаю, дети, которые там учатся, должны быть счастливы.
— Могу себе представить! Но учиться в такой школе, наверное, непросто? Нагрузка для ребёнка достаточно большая?
— Этого не чувствовалось. Во-первых, и контингент учеников соответствующий, все же в одной обойме. И конкуренции особой тоже не было: у каждого своя сфера, каждый реализуется сам. Очень хорошая атмосфера была.
— Школа сформировала ваш музыкальный вкус? Тогда и научились понимать классику?
— Нет, пожалуй, нельзя сказать, что тогда у меня появился большой интерес к классике. У меня любовь и интерес к музыке, конечно, были... Но в 13-14 лет у меня появилась рок-группа. Я и на гитаре играл, я и пел. Играл рок на скрипке и очень много времени отдавал тому, что сейчас называют попсой.
— А любимые исполнители — русский рок или зарубежный?
— Зарубежный в основном. Нет, были, конечно, и «Машина времени», и «Воскресенье»... Но всё-таки в первую очередь Deep Purple, Black Sabbath, как сейчас помню, Uriah Heep.
А чуть позже — Стинг, которого я обожаю и с которым я знаком даже.
Они с женой создали в Лондоне общественный сад Tibetan Garden. Этот проект финансировали миллионеры со всего мира, человек 200. На презентации мне и посчастливилось со своим коллегой и другом, болгарским музыкантом Васко Васильевым, сыграть там Пассакалию Генделя для скрипки и альта.
— Но со знаменитостями вам сотрудничать не привыкать. Вы же и с педагогами своими становились потом и коллегами, и партнёрами?
— Да, с Юрием Абрамовичем Башметом мы как раз познакомились во время всесоюзного конкурса. Он был в жюри. А я участвовал в этом конкурсе и победил. И постепенно завязалась дружба. На четвёртом курсе консерватории он меня пригласил в свой ансамбль «Московские солисты». А уже после того как я пришёл в аспирантуру, я поступил уже к нему.
— Каково это, когда твой наставник становится твоим коллегой?
— На сцене у него был такой непререкаемый авторитет, что у тебя даже и в мыслях нет как-то перечить или не следовать тому, что он просит. А когда кончался концерт и мы спускались со сцены, мы были абсолютно на равных, дружеские отношения. Он очень интересный и добрый человек.
— Судьбоносный конкурс получился! А что было для вас переломным моментом? Как одарённый мальчик, студент консерватории, стал музыкантом с большой буквы?
— О, да, был такой момент! Мой профессор в консерватории, Фёдор Серафимович Дружинин, на первом курсе мне сказал, что на следующий год будет всесоюзный конкурс, дескать, подумай на эту тему.
Прошёл год, прошла зима, прошла весна. Уже было недалеко до каникул, я подошёл к Дружинину и спросил его, Фёдор Серафимович, что там с конкурсом-то?
И он мне сказал: знаешь, ты, наверное, не успеешь подготовиться.
Может быть, у него был ещё другой студент, кого он наметил. Не знаю. И вот это меня настолько зацепило! А я ж тогда ещё работал в Одинцово, у меня группа была, мы играли постоянно, зарабатывали деньги, я зарабатывал больше, чем моя мать. А в молодости деньги нужны. И вот я оттуда ушёл. Все друзья мои вспоминают, что на всё лето я пропал.
Я не отвечал на телефоны. Я занимался действительно по 12, по 14 часов в день, каждый день, всё лето.
Я никуда не ходил. Я сидел дома. Если кто-то до меня дозванивался, я говорил, что я занят, никуда не пойду. И вот настал консерваторский отбор. Я был первым на отборе. И во всесоюзном конкурсе я победил.
— Но ведь к тому времени вы и так уже большую часть жизни музыкой занимались, почему потребовались такие колоссальные усилия?
— Всё равно это ещё было как-то неосознанно и без большой целеустремленности. Брал по верхам. То, что само легко давалось, тем с удовольствием занимался. Пятёрки получаю, всё прекрасно. А тут решил уже всерьёз... Там очень большая и сложная программа, фактически полноценный концерт для альта.
— Кстати, а когда вы перешли со скрипки на альт? И почему?
— Опять же, очень тривиальная история, которой нельзя гордиться. Я заканчивал ЦМШ, и кто-то из выпускной комиссии сказал, что в консерваторию я не поступлю. Да, я ленился. Мне предложили два варианта: либо ещё год позаниматься на скрипке, перевестись в Мерзляковское училище (академическое музыкальное училище при МГК — ред.). Либо поступать в консерваторию по классу альта.
— А что, разве на альте играть проще, чем на скрипке?
— Мне так кажется, даже тяжелее, поскольку и инструмент больше, и струны толще, и натяжение сильнее, нужно больше усилий прилагать, чтобы струну прижать. Но при поступлении действительно на нём экзамен хорошо сдать полегче.
— Но почему?!
— В техническом отношении немножко проще. Не написано для альта таких шедевров, как для скрипки. Нет концертов Брамса, Чайковского, Мендельсона, Сибелиуса...
— Поэтому альт и считался так долго второстепенным оркестровым инструментом, который не подходит для сольного исполнения?
— Да, тогда ещё существовало такое мнение. Тогда ещё Юрий Абрамович не стал звездой мирового масштаба, только начинал своё восхождение, так скажем. И во всём мире считалось, что на альте играть проще. А меня тогда волновало только, как не потерять год. Поэтому я без раздумий перешёл на альт. Но я после этого ни разу не пожалел.
— Хочется снова спросить, почему?
— Совершенно феноменальное звучание, намного красивее, чем у скрипки. Это действительно настоящий человеческий голос. Единственная досада, что у альтистов нет такого репертуара, как у скрипачей. Кое-что можно адаптировать и сыграть, но не всё. Слишком высоко получается, рука просто не дотягивается.
— Сейчас ещё бывает такое, что приходится отстаивать альт как инструмент?
— Наверное, нет. Благодаря Юрию Башмету об альте все заговорили как о сольном инструменте. Он действительно легенда. Были, конечно, Уильям Примроуз в Англии, был Пауль Хиндемит в Германии. Но по-настоящему альт стал сольным инструментом только благодаря Башмету.
— А современные композиторы пишут что-то достойное для альта?
— Да, но, к сожалению, среди современных композиторов нет Чайковского. Нет Рахманинова...
— Я слышала, что вы записали сонаты для альта Николая Рославца, это композитор с такой неоднозначной судьбой. Его наследие было утрачено, что-то восстанавливали, авторство некоторых произведений оспаривалось... Это был тоже поиск интересного репертуара?
— Нет, это было просто предложение, есть такой журналист, Евгений Баранкин, он в 90-е годы создавал звукозаписывающую фирму. Они нашли эти ноты где-то и предложили мне записать. Сонаты очень сложные, опыт интересный, но это не Франк и не Чайковский...
— Ваш инструмент — сам по себе редкость, это альт работы Паоло Антонио Тесторе 1737 года. Как он к вам попал?
— С ним мне очень сильно повезло! Пока я учился в консерватории позже у меня был коллекционный инструмент из госколлекции, но потом мне пришлось его отдать. Удалось тогда купить не очень плохо звучащий инструмент, на котором я играл. Но «свой» я искал ещё лет десять!
И я уже переехал, я уже начал сотрудничать с Deutsche Oper Berlin, уже переехал в Берлин. И рядом с Deutsche Oper живёт мастер, некий Штефан Берт, у меня с ним сложились очень хорошие отношения.
Он меня приглашал на конкурсы мастеров — несколько человек представляют свои инструменты, а музыкант за занавесом играет по очереди на всех. И комиссия вслепую пытается определить, какой лучше.
Так вот, он знал, что я ищу альт, и сказал мне: не торопись, у меня есть на примете кое-что. Этот инструмент принадлежал какому-то старому альтисту, который работал в немецком оркестре. И он в итоге достался мне по очень хорошей цене. Если бы не этот случай, я бы никогда не собрал такую сумму, это же просто космос — сколько они стоят...
— Триста лет без малого вашему альту. Его разве не нужно хранить в специальном шкафу со специальной температурой, влажностью, со множеством датчиков и не дышать рядом? С ним можно постоянно работать?
— У инструментов немножко другая специфика. На инструментах, наоборот, нужно играть. Если просто хранить, да, должен быть специальный сейф, барокамера, иначе в дереве заводится червячок. Но если играть, лак спасает дерево, и инструмент звучит великолепно.
Эти секреты старых мастеров, кстати, до сих пор не раскрыты. До сих пор — большой-большой секрет.
Можно найти, если очень сильно повезёт, очень хорошо звучащий современный инструмент. Но всё равно это звучание через год-полтора-два пропадает. Нужно подстраивать снова.
— С Deutsche Oper Berlin вы сотрудничаете с начала 90-х, и одновременно у вас огромный опыт сольных выступлений. Есть ли принципиальные отличия между этим?
— Что в Советском Союзе, что в России музыкальное образование намного круче, чем в западных странах. Даже в странах с такой богатой музыкальной историей, как Германия или Австрия. Глубины, когда детей учат ритмике, сольфеджио, гармонии, такого нет.
Оркестр Deutsche Oper Berlin один из лучших в Германии, но там музыканты не научены, что нужно слушать, что с тобой рядом. Каждый играет строго свою партию. Их не интересует, что вокруг творится. Такая школа.
Так что для меня сольные выступления — это глоток воздуха, моя основная жизнь и мой интерес.
К счастью, у меня очень удобный график там, я могу и по месяцу отсутствовать, гастролировать, выступать, где мне самому хочется и как я сам хочу.
— И сейчас вам захотелось дать концерт в Калининграде?
— О, этот концерт готовится уже два года! Однажды в Армении я познакомился с Гайком Казазяном, это один из самых известных в России скрипачей. Гайк мне рассказал, что планирует дать концерт в Калининграде. И я предложил вместе сыграть симфонию Моцарта. Он переговорил с дирижёром Михаилом Кирхгоффом, всё согласовал...
А чуть позже я познакомился в Берлине с Татьяной, моей женой — и оказалось, что она калининградка! Так что все звёзды сошлись, и Калининград для меня теперь не чужой. Хотя ездить приходится очень много, редко бываешь дома.
— Иркутск, Москва, Берлин, Калининград, весь мир. А при таком ритме жизни «дома» — это всё-таки где?
— Сейчас уже и Калининград становится в каком-то смысле домом. Ну, конечно, в Берлине, где мои дети живут, тоже. Но вот ещё в нулевых, когда меня спрашивали, ты откуда, я говорил — из Москвы. А теперь уже нет.
— Вы в мире музыки с четырёх лет, всю вашу жизнь. Это тяжёлый труд, гастроли, перелёты... Что не даёт этому превратиться в рутину? В просто работу?
— Это трудно описать. Нет, в рутину не превращается ни в коем случае. И те концерты, где я соло, и где с оркестром играю, и камерная музыка. В зависимости от зала, от собственного состояния. Каждый раз это чувствуется по-разному. Каждый раз это особое переживание...
Концерт Андрея Гридчука в Калининграде состоится 13 марта. Билеты без наценки можно купить на «Клопс Афише».